04-07-2017 СОЧИНЕНИЯ » Рассказы

Был погожий солнечный день

Свежий нарядный песочек создавал симпатичный, даже сентиментально-ласковый фон. Человека раньше звали Григорий Петрович, но это было уже не важно.

Всё было готово. Цветы, прекрасные цветы – только сейчас он заметил, как прекрасны могут быть цветы – окружали аккуратную могилу, из глубины потягивало приятной сыроватой прохладой. Готов был и стол.

Хм, стол… Стол – увы. Но, по крайней мере, разостланная на земле скатерть со скромным угощением для друзей и близких.

Пока надо было заниматься, в хлопотах, Григорий Петрович как будто и ничего, и, вроде, и ничего, и как будто бы всё так и надо.

Но сейчас уж, конечно, кощунство, сейчас бы цепляться за каждую минуту, но – скорей бы они пришли.

Впрочем, внешне Григорий Петрович спокойно сидел и нежился пока под мечтательными лучами ласкового осеннего солнца. Страшно?

Совсем рядом, в трёх шагах была улица. Не главная городская улица, но и не патриархальный тупичок, а так, улица немного выше среднего, с людьми, с движением, с делами, со смехом, с жизнью…

Как раз тут же была троллейбусная остановка, люди стояли, ждали, немного – человек пять, подходил троллейбус, они забирались, рассаживались, ехали. И всё так ново, так остро, так близко. Всего в трёх шагах, ну, может, в пяти, но не больше. Ограда. Ограда – зелёная проволочная сетка, зелёная, нормально, её почти не видно за зеленью. На неё облокотился кустик сирени. Весной сирень будет цвести. Красиво. Красиво, красиво, но Григорию Петровичу этого уже не…

Теперь, после того, как это случилось.

И деревья. Прямо над головой – это, наверное, тополь. Такие белые с одной стороны листья. Или не тополь? Ясень? Но Григорию Петровичу этого уже не…

Впрочем, можно ещё будет спросить, может, кто-то из друзей знает. Но нет, неудобно, да, не тот момент, это было бы странно, странно и неприлично, это было бы смешно просто, а чтобы было смешно – нельзя.

Это только один тополь, ну, ещё где-то есть, а так всё клёны, много, клёны – точно, это известно. Тоже красиво.

Не так далеко от Григория Петровича, но и не близко, не рядом – но и не далеко – на надгробии старой заросшей запущенной могилы сидела девчонка. То есть, девушка, но вид, как у девчонки. Она сидела, слегка, совсем чуть-чуть покачивая ногой, совсем чуть-чуть и почти серьёзно. Она смотрела куда-то вдаль и вниз, смотрела, но иногда отрывала взгляд и скользила им по верху зелёной ограды, безучастно, но не отрешённо скользила и иногда поглядывала – просто так, ни о чём – на Григория Петровича.

И Григорий Петрович встречался несколько раз с её огромными светло-светло-серыми глазами, потому что и Григорий Петрович поглядывал иногда на неё, не о чём-нибудь поглядывал, а просто потому что надоело без времени ждать.

Григорий Петрович не то чтобы уж очень с предубеждением относился к молодёжи, но тут помимо своей воли смотрел осуждающе. Она сидела на надгробии и болтала ногой. Её светлые волосы были всклокочены и растрёпаны (или так по-особому причёсаны – хи). А одета она была уж совсем неприлично, если только не знать, что платье куплено за бешеные деньги, можно было бы подумать, что оно сшито из старой половой тряпки. Нет, ну ладно бы ещё на танцы, а здесь ведь всё-таки кладбище. И на кладбище – совершенно голые ноги. Уж больше укоротить было бы невозможно, едва-едва прикрыто то, что… И ведь не хулиганка какая-нибудь, нет, если хулиганка, то всё было бы понятно, так нет же – она появилась из той самой древней заросшей могилы, она вышла из земли – Григорий Петрович видел это – она из того мира. И подражает дурацкой моде, и сидит на надгробии, и болтает голой ногой, правда, совсем чуть-чуть болтает – вот вам современная молодёжь.

Григорий Петрович так это разбирал, осуждал сероглазую незнакомку и как-то не заметил, что больше уже поглядывает на её хорошенькое личико и на её голые – и, надо сказать, восхитительные ножки. Долго не хотелось ему себя на этом ловить, но уж стало невозможно дальше скрывать то, что и так хорошо известно. И тут же нашлось вполне благородное оправдание, и действительно, почему это Григорий Петрович не может в последний раз полюбоваться (из чисто эстетических соображений) на симпатичную женщину? Он даже чуть не заговорил с ней, чуть ли даже не хотел пригласить на… Вот именно, на что пригласить? И можно ли? Ведь она оттуда. Да и потом, неудобно перед друзьями – они, может, и не скажут, но подумают точно – вот, дескать, на старости лет, и даже гораздо более того, потянуло на молоденьких, она же ему годится если и не во внучки, то уж во внучатые племянницы точно.

Но есть один предлог – даже и не предлог – ведь Григорию Петровичу и вправду хочется знать, что будет с ним потом, потом, когда…

Но страшно. Страшно узнавать. И страшно не знать. И любопытно. И можно ли? Ведь ему вот предоставлена возможность проститься с друзьями, а ведь эта – уже оттуда. И какая-то ненормальная. И чего сидит? Хотя, что взять – молодежь. И красивая.

Пришли, наконец, гости. Ну, немножко выпили, посидели так это. Приятели неуклюже шутили, старались Григория Петровича подбодрить, мол, всё – трын-трава, не бери в голову, хлопали по плечу. А он теперь, зная, что до того момента осталось совсем немного, сердце его сжималось жёсткой ледяной клешнёй, но должен был улыбаться, как будто так уж смешно. Страшно. А эта, девица с голыми ногами, всё так же безучастно, но не отрешённо, скользила взглядом по старым могилам, лишь на долю мгновения останавливая свои огромные светло-светло-серые глаза на Григории Петровиче.

А Григорий Петрович устал от своего страха. Страх мучил, мучил его, и стал вдруг исходить, материализоваться в натуральную физическую усталость. Страх оставался, но Григорий Петрович уже не мог дождаться, когда все разойдутся. Сколько же можно терпеть эту нудную пытку, сколько же можно гулять на чужих похоронах.

Ну, наконец-то, наконец, теперь можно будет уснуть, уснуть, избавиться от этой противной истомы, от этого страха.

И потом он ещё ощутил прикосновение белой шёлковой материи внутри гроба, и ещё, в самый последний момент – блаженное чувство, когда слетела с него усталость.

Читайте также: