05-07-2017 СОЧИНЕНИЯ » Рассказы

Индельгибель

Индельгибель

 

Так, Виталик, можно было бы готовить обед, но – увы – в этом доме нет ни кусочка хлеба. Вот досада, уже приготовился мирно, без претензий перекусить, и, как всегда, какая-нибудь мелкая нелепость нарушит любовно выстроенные планы.

Впрочем, всё это, по меньшей мере, преувеличение. Подумаешь, мировая катастрофа, и вообще, пора бы уже бросить портиться настроению из-за всякой ерунды. Наоборот, очень будет приятно прогуляться до магазина. Неубедительно? Ничем не могу помочь.

Виталик сунул в карман целлофановый мешочек, сложив его приблизительно шестнадцать раз, и вышел прогуляться. Нет, сначала у него и в мыслях не было гулять, в магазин и обратно, но какая-то неведомая сила заставила его очень сильно отклониться от этого прозаического маршрута и погнала слоняться по улицам и перекрёсткам. Был ли это нежный воздух начала осени, который ласкает лицо и светится невидимым, но ощущаемым светом и будит в душе сладкую упоительную тоску. Древний ли город, улыбнувшийся вдруг своему старому другу одной из самых очаровательных своих улыбок, или ещё что-нибудь такое, чего человек в силу своего недостаточного общественно-исторического и личного развития предположить не может – вряд ли это так уж важно. А если и важно, от этого не легче, потому что причину, заставившую позабыть Виталика о хлебе насущном и отправиться неведомо куда, не знает ни он сам, ни, тем более, мы с вами. Ну, куда же он всё-таки шёл, это ещё более менее ясно, ведь идут не всегда затем, чтобы прийти, не всегда, иногда идут, чтобы найти какую-то мысль, или… или насладиться чувством. Да, вот видите, всё-таки нет тайн, покрытых абсолютно непроницаемым мраком, мы хотя бы и приблизительно, но можем приблизиться (тавтология) к пониманию причины, заставившей Виталика бродить по городу. Видимо, у него возникло приятное светлое чувство, когда он вышел на улицу и вдохнул сентябрьского воздуха, таким образом всё это дело и завязалось.

Странно, правда, что время неслось уж слишком быстро. Когда Виталик, отчасти вспомнив, что надо бы и домой, было уже совсем темно. Ну, конечно, темно в городе – это не так, чтобы уж очень, но, всё-таки, тоже кое-что, а в особенности кое-где. По крайней мере, в парке, через который шёл Виталик, было темно очень, так, что едва можно было различить деревья на предельно близком расстоянии, и уж никак нельзя было углядеть асфальтированную дорожку. Но, в общем-то, наш герой здесь бывал раньше не раз и превосходно ориентировался даже и в таких сложных обстоятельствах. Так шёл он, не спеша, в полной темноте и тишине, странное дело – даже опавшие листья, эти непременные спутники осени, не шуршали под ногой.

В какой-то момент Виталику показалось, что кто-то шевельнулся возле него в темноте, кто-то большой и таинственный, впереди, в нескольких шагах. Но это только показалось, было и исчезло, плод воображения. Тем более, что настроение было как раз такое, романтично-мистическое, довольно ничего, балдёжное, хотя и немного жутковатое. И вот всплыло в сознании это странное слово, нигде не слыханное – Индельгибель. Мало того, почему-то Виталику стало казаться, вроде как бы кто-то внушил ему, что это есть его имя, и что он будет теперь осознавать себя, как Индельгибель. И не до шуток Виталику стало, это зловещее слово зачаровывало его, проникало вовнутрь и студило кровь в жилах. Индельгибель.

Вот и кончился парк, две каменные ступеньки, и он вышел на улицу, скудно освещённую и пустынную улицу, чёрный ворон медленно проплыл перед ним, покачивая крыльями в ласковом сентябрьском воздухе, и унёсся в чёрное бездонное небо. И два пика устремились вслед, две башни, две колокольни готической церкви. Они были красного кирпича, Виталик знал это, он не раз здесь проходил, но сейчас они торжественно чернели на фоне тьмы, вся церковь была огромна, огромна невероятно, средний портал, а две башни по краям впивались в самое небо. Ворота были открыты, оттуда выходили люди, древние-древние старички и старушки, они выходили из церкви и шли, поодиночке и маленькими группами вдоль по улице, они не замечали Виталика и шли сами зная куда, а Виталик шёл рядом с ними, обгонял их, потому что шли они очень медленно, и ему казалось, что они идут где-то не здесь, где-то в другом измерении, что идут они все к какой-то неведомой ему и потому пугающей цели.

Но вот уже улица другая, улица освещённая, с мчащимися машинами и светофорами, Виталик блаженно улыбнулся. Как хорошо. Но Индельгибель. Машины мчались, и Виталик их видел, но как - будто не видел, как – будто всё это лишь игра сна, как – будто все эти машины и люди, и улица – не здесь, И Виталик смотрит на них со стороны. Всё со стороны, всё за толстым стеклом. И странно было стоять под красным огнём светофора и ждать, пока проедут нематериальные тени-изображения. А на другой стороне улицы стоял человек. Пугающий человек в чёрном кожаном пальто – нет, не заметил Виталик, в чём ещё был тот человек, только он был весь чёрный, весь костюм его, весь облик, и лицо, хотя само по себе светлое, казалось, прятало под собой что-то ужасное.

Нет, можно было бы перейти улицу направо, или пройти квартал влево. Но разве будет нормальный человек бегать от случайного прохожего, пусть даже тот и показался ему странного вида,хотя - и здесь ничего такого уж нет – вот тоже, чёрное пальто и всего-то. Нет уж, и когда зажёгся зелёный, Виталик, превозмогая чувства, толкавшие его в сторону, шагнул вперёд, и с каждым шагом сердце его сжималось в предчувствии чего-то недоброго. Да, так и есть, незнакомец не поспешил воспользоваться зелёным светом, а стоял, как ни в чём не бывало, и, казалось, поджидал Индельгибеля. И самое страшное произошло. Едва Виталик поравнялся с ним, чёрный человек повернулся к нему и задал свой вопрос. Он спросил не по-русски, не по-латышски, не по-английски, наконец, но Индельгибель как-то смутно понял, что его спрашивают насчёт пути. Сам не понимая, зачем, он указал незнакомцу на насыпь железной дороги, почему-то не вокзал, а просто насыпь, и побрёл дальше, понимая, что то, что должно было произойти, произошло. Но что? Ведь всё как обычно, ещё десять минут, и он будет дома, напьётся чаю с яблоками, раз нет хлеба, и завалится с книжкой на кровать.

Из-за поворота вышел большой чёрный пудель. К его ошейнику был пристёгнут поводок, за который держалась молодая женщина, но ясно было, что эта «хозяйка» - лишь для отвода глаз, совершенно ничего не значащая личность, которую только для того и держат, чтобы ходить за поводком. Тротуар в этом месте был широкий, и Индельгибель постарался, прижавшись к стене дома, прокрасться как можно дальше от этого шествия, и вроде бы это ему удалось, хотя и видно было, что пудель заметил его и шевельнул ярко-чёрным глазом, несмотря на то, что прошествовал мимо с видом полнейшего равнодушия.

Дома, конечно, было спокойнее. По крайней мере, чёрные демоны оставили Индельгибеля в покое. Но ощущение ирреальности окружающего мира всё равно сохранялось, хотя и не было таким острым.

На следующий день Виталик шёл по улице и видел странную феерию на автобусной остановке. Люди стояли в картинных позах, иные заученно прохаживались, некоторые же стремительно проходили мимо, как будто всё это их вовсе не касалось. Он не побоялся и прошёл совсем близко – все они были в точности как настоящие.

Потом ещё Виталик ходил по своим делам, обедал в столовой – всё было нормально. Ещё встретил Серёгу с Людкой, так, поболтали немножко о том – о сём, как обычно. Всё бы ничего, если бы, в конце концов, он не оказался на дороге, ведущей вдоль кладбища. Дорога вела всё дальше, ни поворотов, ни перекрёстков, Виталик уже начал уставать. Было очень темно и неприятно, что заблудился. И, главное, он-то знал, что надо только пройти через кладбище, и сразу окажешься в знакомом месте. Но было как-то страшновато, хотя времени не так уж и много, но темно – жуть. И всё-таки другого выхода не было, по дороге можно было идти много лет и никуда не прийти. Виталик выбрал место, где пореже были могилы, и стал осторожно пробираться вглубь кладбища. Под ногами поскрипывал снег, и от этого струна нервов ещё более натягивалась, как будто скрип мог тут кого-нибудь побеспокоить. Не давала покоя мысль, что вот сейчас вот кто-нибудь выскочит из ближайшего сугроба. И вправду, несколько раз проплывали в отдалении белые мрачные фигуры, не причинив, впрочем, Индельгибелю никакого вреда.

Вдруг впереди возникло нечто. Огромное, тёмное, с неясными очертаниями. Виталик остановился и стоял, не сводя с чудовища глаз. Нечто не двигалось и молчало. Так продолжалось минут десять, потом вдруг Виталику стало спокойно, и он, не спеша, двинулся вперёд. Нечто оказалось симпатичной церковью, рядом был открытый гараж, где стояли безмолвные полосатые автобусы.

Приближалось утро. Виталик вышел на центральную улицу, украшенную синими звёздочками. Улица, днём такая оживлённая и шумная, была пустынна. Человека два всего и попалось навстречу, и прошли торопливо мимо, поспешая на какую-нибудь раннюю работу.

Чуть-чуть, самую малость начало рассветать, когда впереди показалась таинственная белая фигура. Почему-то встреча на центральной иллюминированной улице была наиболее страшна. Хотя, там, на кладбище, эти белые фигуры ходили поодаль, а здесь она идёт прямо на Индельгибеля, вот-вот, всё ближе, и вот, он уже смог разглядеть её до малейших чёрточек. Это была женщина, молодая, очень молодая, но как-то о ней нельзя было сказать «девушка», что-то было в ней такое, что не совмещалось с этим определением. Она была в белых осенних сапожках, белых чулках, под распахнутым белым плащом видны были белый свитер и белая юбка, всё это не было белым, как снег, а какого-то мертвенного оттенка, как и её волосы, и само её лицо. Даже зрачки глаз – нет, они, конечно, не могли быть белыми – но были они столь ледяные, что именно такое впечатление осталось от них у Индельгибеля. Она прошла мимо, холодно взглянув на него, и пропала в уходящей ночи.

Индельгибель пришёл домой, хорошенько выспался, встал во второй половине дня, плотно пообедал и уселся читать приключенческий роман. Но что-то подсказывало ему, что нужно одеться и идти в старый город. Он сначала небрежно отмахивался от назойливых советов, но потом эта надоедливость стала невыносимой, и он, Виталик, решил, что ладно, так и быть, только чтоб отвязаться. Когда он вышел из дому, было уже темно, и, когда он шёл по мосту через канал, чёрная вода казалась тягучей, как повидло, так, что отражения фонарей были не в канале, а разложены по его поверхности, их, наверное, можно было бы переталкивать с места на место, или даже совсем забрать из канала, если только не боишься вымазаться сладким повидлом. Но Виталику это было некогда, и он пошёл прямо к Песочной башне, где его уже ждал чёрно-белый кот. Кот сразу начал на что-то жаловаться, причём таким неприятным голосом, и ещё к тому же на малопонятном языке, так что Индельгибель, вся практика которого состояла в разговоре с чёрным человеком, так толком и не разобрался, что же хотел сказать кот, поспешно засвидетельствовал ему своё почтение и отправился гулять по запутанным узким улочкам. В одном из переулков он наступил на неплотно пригнанный булыжник, тот качнулся под его ногой и ударился обо что-то внизу. Индельгибель услышал чистый и высокий музыкальный звук. Он прошёл мимо освещённого прожекторами собора через площадь и снова стал пробираться узенькими переулочками. Было тихо-тихо. И в этой тишине стали бить часы на соборе, а Виталик шёл по тёмной извилистой улице, и казалось ему, что время унеслось назад на семьсот лет, и он семьсот лет назад идёт по этой улице и слышит торжественный размеренный бой часов.

С последним ударом он остановился около тёмной ниши-тупичка. Там, в глубине, было крылечко и дверь. И дверь открыта, не настежь, но так, что можно пройти. Почему-то Виталику стало очень любопытно. Нет, конечно, так и так любопытно, но не всегда решишься лезть в незнакомую дверь. А сейчас он решился. За дверью было темно, но как-то не кромешно, а так, что немного видно. Направо вёл ничем не примечательный коридорчик, а налево вниз – винтовая лестница. Виталик стал осторожно спускаться, нащупывая ступеньки и стараясь хоть за что-то держаться руками. Спускался он довольно долго, но насколько точно, конечно, не поймёшь. Внизу оказался обширный подвал с закоулками. Откуда-то доносился странный шум. Вообще-то шум, конечно, напугал Виталика – мало ли кто может шуметь в таком подозрительном подвале - но неожиданное любопытство заставило его продолжать свои исследования. И вот, в одном из закоулков он увидел дверь, из-за двери шёл яркий свет, и там была довольно большая щель.

Индельгибель осторожно подошёл к двери – это было шагов пять, шесть – и заглянул в щель.

За дверью находилась щедро украшенная, даже роскошная зала. Творилось там такое, что Индельгибель застыл на месте, парализованный и завороженный этим несколько необычным зрелищем.

Люди с кабаньими головами, козлы с торчащими из пастей клыками, ящеры с четырьмя хвостами, трёхголовые обезьяны, крылатые сфинксы и ещё десятка два видов чудищ, вовсе уж ни на что не похожих, не то играли в какую-то игру, не то плясали какой-то дикий танец. Скорее всего – плясали, только вот музыки не было слышно, хотя во всём этом представлении и чувствовалась некая мелодия. Были там, впрочем, и более – менее нормальные существа, например, огромный волчище, или летучий дракон. Самое жуткое, что в этой компании веселились и люди, по крайней мере, существа, похожие на людей.

Индельгибель так это стоял за дверью и всё рассматривал. Испугаться он, конечно, испугался, притом так сильно, что испуга этого и не чувствовалось, он ощущал где-то внутри себя, что боится, но в общем-то был почти спокоен, по крайней мере, в первые минуты. Потом он начал волноваться, что его заметят, выволокут и растерзают. Но не ушёл, просто не мог уйти, хотя тело его и слушалось, и он даже устроился поудобнее. Но уйти не мог, какая-то сила держала его у этой двери и заставляла смотреть на ужасное игрище.

В зале был и тот чёрный человек, которого он давеча встретил на перекрёстке. Нет, нет, тому же было лет тридцать, не больше, а этот – старик. И потом, тот был просто высокий, а этот – прямо великан, два метра добрых. Но нет, всё это неважно, это – он. Только снял кожаное пальто и замотал шею длинным белым шарфом. И цилиндр надел, и скачет в цилиндре. Индельгибель едва не хихикнул, но вовремя вспомнил, где находится. А старик всё подпрыгивал в дикой пляске и поглядывал в сторону двери. Вот он обернулся, обежал вокруг зайцекрокодила и опять смотрит сюда. Вот теперь-то сердце Индельгибеля сжала чья-то жёсткая рука. Снова глянул, и при этом ещё и улыбается. Всё, Индельгибель, никуда не деться.

Нет, я не могу вам передать состояние бедного Индельгибеля – а пытка эта продолжалась ещё долго, так долго, что у него начала появляться надежда – вдруг чёрный старик так чего смотрит на дверь, а его не видит, и вообще его увидеть нельзя. И чем больше росла и крепла надежда, тем больше обливался Индельгибель холодным потом и тем невыносимее ему была мысль попасть в когти кому-нибудь из этих мерзких уродов.

По полу залы ползали – нет, просто кишмя кишели – полчища змей. Беспечно ступая босыми ногами по этому отвратительному месиву, к Индельгибелю шла девушка. Она не смотрела на него, взгляд её был устремлён в никуда, как бывает с глубоко задумавшимися людьми. Может быть, она шла не к нему, надежда на спасение всё ещё жила в нём. Но мрачное предчувствие уже пробралось к нему в душу, укрупнялось и укреплялось с каждым её шагом. Но, странное дело, в эти страшные минуты как-то незаметно даже для себя он смотрел и любовался её прелестными высоко открытыми ножками.

Всё в том же состоянии глубокой задумчивости она подошла к двери, только здесь отпустила издалека прекрасные светло – светло - серые глаза и позвала его по имени:

- Индельгибель!

И он спокойно вышел из-за двери и сделал шаг в эту чудовищную залу. Девушка взяла его за руку и повела за собой. Он покорно шёл за ней, змеи кусали его, монстры, проносясь мимо в дикой вакханалии, обдавали огненным дыханием и толкали омерзительными телами. Вслед за своей очаровательной спутницей Индельгибель пробрался в самую гущу толпы, и они включились в общий сумасшедший танец. Теперь он явственно различал мелодию, хотя и не слышал музыки, умудрялся выделывать какие-то невероятные па и попадать в такт. Многие чудовища переговаривались вокруг них на каком-то странном языке, который, хотя и был непонятен, в то же время не был вовсе не знаком Индельгибелю, так что он, хотя и не мог уловить смысла какой-нибудь беседы, но различал отдельные слова и интонации. Впрочем, ему было не до прислушивания к чужим беседам, ибо был он поглощён рассматриванием своей дивной партнёрши. Хотя как раз в её облике и не было ничего такого уж из ряда вон выходящего. Это была очень молодая девушка, почти девочка. Её светлые волосы были всклокочены и растрёпаны, но в этом-то нет ведь ничего сверхъестественного. Её светло-светло-серые огромные глаза казалось, таили в себе какую-то тайную непостижимую глубину и действительно являли собой настоящее чудо, но подобного рода чудеса при желании можно найти и в глазах обычной земной девушки. А уж пухлые губки и правильной формы аккуратненький носик выглядели совсем буднично. Несколько странный вид имело её платье – если можно это назвать платьем – казалось, сшитое из старой половой тряпки, оно едва прикрывало бёдра и оставляло открытой левую грудь.

Насколько позволяла бешеная пляска, незнакомка смотрела на Индельгибеля, и было в её глазах что-то ласковое и загадочное. Они отдалялись и сближались, и получалось так, что при каждом сближении Индельгибель касался то руки её, то талии, то груди, то бёдер. И чувствовал, что тело её, вначале несколько прохладное, становилось всё теплее и теплее, пока теплота эта не перешла в нестерпимый жар, и жар этот передавался Индельгибелю, и он сам горел этим адским огнём, и становилось всё это невыносимей и невыносимей, и настал такой момент, когда огонь переполнил его до краёв, и он схватил эту ласковую тайну в свои объятия, и крепко прижал к себе, и засыпал лицо поцелуями, и поймал её губы, и душа его унеслась в блаженную высь.

И прошло время, пока упоение позволило ему смотреть и видеть. И он увидел в огромных светло-светло-серых глазах пьяную радость, и снова стал целовать эти глаза, и пухлые губки, и белые щёчки, и аккуратный носик, и трепетное плечико, и чарующую грудь. И поцелуи его не оставались без ответа, и восхитительные руки обвивали его шею, и нежные пальчики гладили его волосы. А его руки ласкали её тело под старой тряпкой, и волшебница улыбнулась ему, и показала кивком на свои лохмотья, и шепнула:

- Сними.

И он столкнул ветхую материю с её правого плеча, и потянул вниз, и остановился, поражённый страшным зрелищем. Вся правая грудь её была разворочена ужасной раной, зиявшей огромной дырой с разлохмаченными краями, покрытыми сгустками запёкшейся крови, местами переходящими в сплошное багровое месиво.

- Страшный удар поразил меня. Сердце моё пробито, - сказала чудесная незнакомка. И Индельгибелю захотелось приласкать её и утешить, и он стал гладить её по прекрасной головке, и она уткнулась ему в плечо, а он всё гладил и гладил её, а потом прикоснулся губами к окровавленной ране и прочитал в её глазах умиление. И он снова ласкал её, и как-то на ум ему пришла мысль, и он спросил, разве сердце может быть с правой стороны, и она предложила ему посмотреть, и он склонился и взглянул в страшное отверстие, и увидел там мерцающий красно-розовый яркий свет, и понял, что это пульсирует её сердце.

И потом они смотрели друг на друга глазами восхищёнными, и снова он чувствовал жар, жар нестерпимый, огонь всесжигающий, и так они жгли друг друга этим огнём, и в припадке безумия рвал с неё Индельгибель остатки одежды. Он срывал их с её близких бёдер и бросал на пол, и они исчезали в змеиных клубках, но не мог он с неё сорвать одежды. Он спешил и путался, и каждое новое препятствие было всё крепче, и ему стало страшно. Он внезапно вспомнил, где находится, и услышал, что стало в зале тихо, и увидел, что все чудовища перестали скакать и прыгать, и собрались вокруг них, и, хотя они вроде не смотрят на них впрямую, но Индельгибель чувствовал на себе следы их леденящих взглядов. Ему стало стыдно и страшно. Он вдруг осознал, что раздевает женщину на глазах у толпы. Женщину, которая так безумно ему нравилась – посреди площади – и что он будет делать дальше? И ещё показалось ему, что сейчас все эти монстры бросятся на них и растерзают, что густая слюна уже льётся из их приоткрытых пастей.

Но не мог Индельгибель ни сделать ничего, ни остановиться, и продолжал срывать лохмотья с бёдер красавицы, сгорая и леденея. И так было долго. И не было конца этой пытке.

Кончилось всё неожиданно и просто. Девушка взяла Индельгибеля за руку и повела сквозь толпу чудовищ. Они благополучно пробрались мимо всех этих клыков и хвостов и стали подниматься по узенькой, неизвестно откуда взявшейся винтовой лестнице. Крутые ступеньки вознесли их на головокружительную высоту, в уютную комнатку на вершине самой высокой главной башни замка. И там, в этой комнате, увешанной коврами, они были одни, и там была роскошная постель под чёрно-золотым балдахином. Но тут обернулась к Индельгибелю его спутница, и он увидел, что из-под плесневелого савана, в один миг укутавшего её тело, смотрят на него пустые глазницы безносого черепа с остатками разлагающегося мяса, кое-где покрытого ещё лоскутами кожи и клочьями слипшихся волос. И потянулись к нему кости с гнилью, и обхватили его за шею, и приблизился к его лицу страшный оскал с отваливающимися дёснами. И не в силах сопротивляться сверхъестественной силе зловещего исчадия сырой земли, Индельгибель упал на белые простыни постели.

Но в тот же миг он увидел рядом с собой не разлагающийся труп, а прекрасную деву, обнимавшую его ласковыми руками и тянувшуюся к нему восхитительными губами. Но Индельгибель не мог прийти в себя и целовать её как раньше. А она улыбалась и ласкалась к нему, и страх и отвращение проходили у него, и он начал ласкать её, сначала лениво и с осторожкой, но всё больше и больше покоряясь течению восторга.

- Разве любая, самая милая девушка не становится когда-нибудь тем же ?- спросила она.

- После того, как умрёт, - ответил Индельгибель, - после того, как человек умрёт, с ним происходит омерзительная метаморфоза, и целый волшебный мир превращается в комок гнили и костей. Так человек. А ты – непонятно кто.

Она молчала, прижавшись щекой к его ладони и закрыв глаза. И только через какое-то время, минуту или год, сказала, не поднимая век:

 

- Я хорошо знаю, что происходит, когда человек умирает. Я – Смерть.

Чудовищная сила оторвала от неё Индельгибеля, швырнула в другой конец комнаты, прижала к стенному ковру, остановила его дыхание и заморозила его мышцы.

А Смерть сидела на постели и смеялась. Обнажённая девушка, очень милая и соблазнительная. Но Индельгибель не видел этого, перед ним стояла ужасная старуха с косой.

Мало-помалу её смех стал проникать в его сознание, и он стал слышать её голос, различать отдельные слова, и в конце концов понял их смысл.

- Ну, не бойся, я больше не буду пугать тебя. Но я же должна была сказать. Но я ведь не страшная, нет, совсем не страшная. Иди ко мне. Я тоже хочу любви.

И холод оставил Индельгибеля, и снова пришёл к нему неистовый огонь, и он принял объятия Смерти, и сам прижал её к себе, так, что, казалось, затрещали её изящные тонкие косточки.

Виталик сидел на берегу моря, у самой кромки ластящихся к берегу волн. Из воды выходила девушка, самая прекрасная в мире. Она шла, не спеша, брызгаясь и дурачась, щурясь на ярком солнце, прячась в ослепительно голубую воду, вскакивая с хохотом и фейерверком капелек. И она вышла на берег и бросилась на шею Виталику, и они упали на жгучий песок, и голубая волна захлестнула их, закружила, унесла. И он, лаская, назвал её по имени. И не содрогнулся.

В саду цветущих яблонь мелькало её белое платье. В дрожащем вечернем воздухе звучал её чистый хрустальный смех. Виталик ловил её среди деревьев, усыпанных белым волшебством, и они падали на мягкими лепестками устланный ковёр молодой травы. И он рвал казавшуюся прочной материю её роскошного платья, и она поддавалась легко, будто ждала этого. И снова они играли и смеялись в этом сказочном саду, и снова гуляли по его бесчисленным полянам, и удивлялись его прекрасным чудесам. И Виталику казалось, что его возлюбленная – просто добрая волшебница.

В изысканно и щедро украшенных покоях замка сидели они у стенных драпировок, и колени их касались, и руки их были соединены. И невидимая скрипка играла прекрасную мелодию, и колыхалось и мерцало, внимая этой музыке, пламя свечей. И сказала Смерть:

- Не покидай меня, Индельгибель, останься со мной. Ты обретёшь здесь вечное блаженство и вечную любовь, настолько вечные, как вечна я сама. И ты увидишь все чудеса света и тьмы, и познаешь всё знание разума и чувства. Возьми же меня.

Но Индельгибель сидел с опущенной головой, и как ни хотелось ему вечно целовать эти прекрасные уста, как ни сжимала печаль его сердце, он сказал:

- Я не могу уйти к Смерти, ведь не закончена ещё моя жизнь.

И солгал. Потому что жизнь свою он и не начинал, всё, что было до сей поры, было что-то не то, не жизнь, не жизнь в том высшем смысле, который открылся ему, который постиг он на ложе Смерти. И ещё он солгал потому, что никто из людей ещё не сумел закончить свою жизнь – кроме тех, разумеется, кто не жил вовсе – всех обрывала Смерть у нового порога, на полуслове, да и может ли быть иначе, ведь жизнь бесконечна, и как ни велики и значимы деяния людей, предел бесконечности в конце так же далёк, как и в начале.

Но не лгал он. Потому что была в нём потребность жить. Именно сейчас возникла она, поцелуи Смерти её пробудили. И как Смерть не могла стать не тем, что она есть, не Смертью, как бы ей того не хотелось, как бы ни кружилась она в праздничном вальсе, как бы не веселилась она и не забывалась в чудесном саду, сама суть её не позволяла ей избрать иной путь, так земной человек Виталий не мог стать мистическим существом Индельгибелем, пусть даже и звала его к этому любовь, ибо то была любовь человека жизни, и, став призраком смерти, он не сумел бы эту любовь сохранить. Таков мир, по крайней мере, в пределах этой бесконечности.

И померкли белые стены замка. И раскололся купол небес под ударом зловещей молнии. И на месте прекрасной девы Индельгибель увидел отвратительную старуху в саване с ржавой косой. И вокруг неё шевелились различные гады и чудища, брызжа тягучей ядовитой слюной. И смотрел на неё Индельгибель, и не было ни страха, ни омерзения, а только нежность. И на миг возникла перед ним та Смерть, которую знал он в самые волшебные мгновения, и дрожали её веки, и взяла она руку Индельгибеля, и приблизила к нему своё прекрасное лицо, и оставила у него на губах своё дыхание.

И взглянула на него. И толкнула легонько нежной рукой.

И он упал в заросший грязью подвал, на битые кирпичи, в лужу стоячей воды, на острые железные крючья. И встал он, и выбрался через узкую дыру в стене на тихую печальную улочку, и вышел по ней на шикарный проспект, заполненный спешащими людьми, весёлыми и грустными, и пошёл среди них, и сам стал будто бы одним из них. Красивая курточка его была порвана, брюки измазаны противной грязью, но какие это всё мелочи, когда человек простился со Смертью и спешит начать жизнь.

Читайте также: